и то, что первый видит во втором, а второй в первом соответствует тому, что они слышали в песнях, которые им нравились. И радио, с которым они соглашались, говорило теперь о них. Их одинокое скромное «вот бы» превратилось в «ну мы!». Они отвечают запросам друг друга, у одного они менялись каждые пять лет в соответствии с модой, у другого сформировались раз и навсегда под воздействием просмотра какой-то передачи. А если один просто забыл свою передачу, а второй не осознал влияние моды?
Одна женщина так боялась спать в квартире одна, что вышла замуж и родила двоих детей.
отмечая свою отличность от них, и это было их признанием в любви. Они были друг для друга подтверждением правильности их теорий о том, как устроен мир и призом за то, что они его правильно поняли. Иногда они расходятся во мнениях, но знают, что со временем подтянут друг друга по всем предметам.
— Наше расставание не сделает тебя растлителем, а меня падшей женщиной. Ладно девятнадцатый, но даже двадцатый век. На Западе это случилось чуть раньше, но и там. Теперь это нормально, выходить из одних отношений вступать в другие, потом ещё, ещё, ещё, ещё…
— Ну тут знаешь. Выражение «женщина с прицепом» всё ещё в ходу.
— Это всё консервативные отжитки.
они и оказываются в настоящем, то только чтобы увидеть, как в нем отражается прошлое и какие дает прогрессии в будущее. Настоящее интересует их до тех пор, пока оно не стало их общим прошлым. Либо прошлым одного из них.
уверяют, что прошлое не повод для прощения и извинения. Всё, что знали о них другие кажется настолько неважным, что можно считать это не существовавшим. Постепенно они забудут и этого действительно не станет. И так будет правильно, ведь помнится только важное. Пока они вместе, всё, что происходит — важное. Пока они вместе настоящее не требует отмены и забвения.
Мы не знаем замысла бога на нас, но всегда надеемся, что он совпадает с нашей лучшей задумкой, или хотя бы последней.
сочтя себя взрослыми. Фантазируя о том, что родительские ошибки не будут ими повторены, они играют в семью так, будто они воплощённые надежды своих родителей. Он говорит протяжное «Поверь мне…», демонстрируя постороннему знание ее реакции. Она смеётся и соглашается, когда неслучившееся пересказывается. Им нравится подтверждать стереотипы о себе в глазах друг друга. Нравится вести себя так, будто совместная жизнь уже прожита. Они умеют делать друг другу подарки.
созданные для ощущения, что жизнь удалась. Зимой там каток, чтобы падать, учиться и смеяться под старые песни благополучия не их прошлого. А летом лужайка, чтобы просто сидеть, лежать и загорать под разговоры и детский смех там, где ловимый краем взгляда голубь кажется щенком. По такому газону могут бегать только счастливые собаки, воспитанные, пришедшие со своими хозяевами на радость всем.
делают всё то, о чем посторонний скажет «да-да, я понимаю», но пока их история длится, они уверены, что никто ничего не понимает. А когда всё закончится, это же позволит сказать, что все всё понимали.
Окурки в неглубокой пепельнице стоят как брёвна, опёртые на стену лесного дома.
должным восхищаться манерой другого чуть неправильно носить одежду, будто нарушая современную моду. Искренне, будто не было раньше тех, в девятнадцатом и двадцатом веке, кто выходил за рамки обыденности. Да и есть ли у прошлого аналоги и повторения.
без приглашения). Один такой совместный друг ищет аналоги вкусов из прошлого. Купив случайную шоколадку в магазине у дома, он обнаружил, что она имеет тот же самый вкус, что и та, которую он обычно брал в школе. Так началось его бесславное хобби, трагедию которого он объясняет тем, что ничего никогда не повторяется.
— Поэтому тот самый вкус всегда под другой обёрткой. Это всегда случайность. Я могу найти оригинальные сигареты Gitanes, название которых, написанное кириллицей, я читал во французских романах о 60-х. Но это никогда не будет то. Изменился сам воздух, который прожигает сигарету. И во-первых, мы не в Париже. Но и там… Уровень бензина в городе, сам бензин, мода на духи. Я уже не в той вкусо-обонятельной атмосфере. И то, что я втяну ту самую сигарету, мне не поможет.
— Кури Chapman, сейчас его все курят.
— Это и остаётся.
— Может это и есть тот самый вкус.
— Я этого никогда не узнаю.
Кем бы вы хотели быть, если не собой?
Человеком, которого я люблю. Чтобы каждую минуту быть с ним. Или чтобы узнать его целиком и наконец разочароваться.
что хочет смотреть на дождь. Он несёт к окну, садится на подоконник. Четвёртый этаж. Её ноги в сетчатых колготках, тело в пижамной клетчатой рубашке. Всё неприличное закрыто его спиной. Один видит комнату, одна видит улицу.
— А дождь действительно не сильный. Люди идут и даже не бегут.
— И ветра нет. Я вот стою и не чувствую спиной холода.
— На нас кто-то смотрит. Прямо на нас.
— Я иногда развлекаю курящих у бара людей жонглированием.
— А машины на светофоре все белые. Одни такси.
— Тут бывает вообще ночью обычных машин нет, только они.
— Вон велосипедист проехал, — протягивает руку. — И дождь почти кончился.
Одна смотрит, один слушает, другой смотрит.
Неси меня назад. Надоел этот дядька у бара.